Бануна дальше не пойдет. Он отложил свою трость. Повесил свою панаму.
Он не пойдет с нами до иорданской границы. Он не пройдет по старой тропе паломников Хаджа из Шама, не увидит разрушенные османские форты, осыпавшиеся будто гниющие зубы над раскаленными холмами - как они сейчас ничего не охраняют, кроме переправы горячих ветров. Ветров, выпускающих летающие колонны пыльных дьяволов, которые кружатся над горячими равнинами; вихрей, которые некоторые называют джиннами. Он не пересечет долину, где гробницы набатеев (набатеи - группа семитских племён, существовавшее в III в. до н. э. — 106 н. э. на территории современных Иордании, Израиля, Сирии и Саудовской Аравии) вырезаны в скалах, озаряющихся огненно-красным светом неба на закате. Он не пройдет там, где прошел Моисей, не замочив ног, по арабскому берегу, после того как он раздвинул Красное море.
Мухамед Бануна, мой друг и саудовский гид, приземлился в реанимации после осложнений от ранее перенесенной операции. Он прошел 240 миль с брюшной грыжей.
“Не знаю, как он смог дойти так далеко”, удивляется египетский доктор в больнице, в которую мы его привезли. “Должно быть он все время терпел очень сильную боль. Это не пустяк”.
Бануна - бывший солдат. Он приучен затуплять боль]; но в этом случае, не в его пользу (хотя когда это делается в пользу). И вот, этот поход, это странное путешествие, эта бесконечная прогулка начинает образовывать круг знакомой, меланхоличной топографии - вращающуюся цепь друзей, встретившихся и оставленных позади: любимые люди машут одной рукой в прощальном жесте, на горизонте. “Мы были отличной командой”, хрипло говорит Бануна, пожимая мне руку в своей больничной кровати, “Правда?”
Что можно сказать об этом человеке?
Что его медицинское состояние усугубилось из-за чрезмерной жизнерадостности? (В ходе его нынешнего лечения, доктора как предупреждение сказали, что швы от предыдущей операции так и не зажили, так как он не может управлять своим сильным хохотом, из-за которого двигается живот).
Banounah in action: telling stories at a herder’s camp near Rabigh.
Paul Salopek
Или то, что он ходячая библиотека полузабытых бедуинских мудростей? (Горькая на вкус пустынная дыня Хадаж, разрезанная пополам и приставленная к щекам, высосет жажду из твоего тела).
Banounah demonstrates an old Bedouin remedy to ease thirst: Placing bitter desert melons on your cheeks.
Paul Salopek
Или то, что отсутствие милосердия это единственная искра, которая может зажечь его пушечный нрав? Как-то один владелец ресторана, увидев меня, преградил нам дверь в свое заведение - думаю больше по причине нашего ужасного запаха, чем его нетерпимости к иностранцам - Бануна пригласил его в сторону, пожимая за плечи, чтобы поговорить наедине. Ресторатор вернулся раболепным ангелом. Я спросил у Бануны, что он такого ему сказал. “Я сказал ему, ‘ты дашь нам воды и место для отдыха, или я ударю твою голову об эту стену,’” ответил он невозмутимо. Уходя, он извинился перед испуганным человеком, так как “хороший мусульманин не должен идти спать, будучи злым/сердитым на кого-то. Ты должен исправить это, или не сможешь спокойно спать.”
Бануна родом из древней мекканской семьи, клана шейхов Хеджаз и путешественников, ведущих род от пророка Мухаммеда (во время дау и караванов, один из его предков добрался аж до Марокко). “Я простой человек” сказал он мне однажды с печалью. “Ничего сверхестественного. Люди как я любят простоту.” Хотя Бануна не какой то деревенский Зорба, он коренастый и яркий. Во время длинных дней, когда нам приходилось пережидать палящее солнце под каким-нибудь клочком тени, он с мягким оттенком рассказывал как племенная история Саудовской Аравии все еще затушевывает его мировоззрение. Также он с терпением и пониманием выслушал и услышал мои нудные жалобы о том, как строгое гендерное разделение у саудовцев влияет на их эмоциональную изоляцию.
И потом случился тот самый день на палящих солончаках Мастуры.
Мы шли под ярким палящим солнцем. Воздух словно пар - ощущение будто дышишь через мокрую ткань. Вдруг, без предупреждения, мы вошли в шокирующую волну холодного воздуха, мгновение продлилось возможно несколько секунд: ледяное, неестественное и прекрасное, будто открылась и закрылась дверь гигантского холодильника. Я подумал, у меня галлюцинации. Я бросил взгляд на своих попутчиков. Авад Омран, наш суданский верблюдовод, лишь молча утвердительно кивнул. Бануна же ухмылялся в широкую улыбку. Я сказал что-то о явлении микроклиматов, теплообмене, резких воздушных потоках. Бануна как обычно посмеялся над моим рационализмом. “Нам повезло ребята!” сказал он. “С нами Бог!”
Я подождал месяц Рамадан в прибрежном городе Янбу, в ожидании выздоровления Бануны и его возвращения продолжить наше путешествие. Но он не смог. Он вернулся домой, в Рияд. И вот как-то раз, его замена, молодой парень по имени Али аль Харби, сидел в развалку, несчастный и вспотевший, в пекле заброшенной пастушьей хижины. Зазвонил его телефон. Не прошло и минуты, как он вовсю смеется. Это конечно же был Бануна, звонивший нас приободрить.
“Он передает нам наилучшие пожелания,” сказал Али. “Говорит, что сердцем он с нами. И Пол, он говорит, что уверен в том, что твой дед должно быть был арабом.”
