Заметка издателя: Из соображений безопасности в юго-восточной Турции мы были вынуждены временно прервать публикацию репортажей. Сегодня мы возобновляем заметки в хронологическом порядке.
К нам сзади подъехал человек на ярко-красном скутере.
Скутер украшает наклейка: знаменитый силуэт Ататюрка, поднимающегося в гору, во время битвы при г. Думлупынар.
Через плечо у человека перекинуто ружье. Его объемистый живот стягивает патронташ, набитый блестящими гильзами. Его зовут Джебир Серджан. Он приказывает нам остановиться. Говорит, что если мы пойдем дальше, нас могут застрелить.
Unforeseen hazard: walking the pistachio orchards of Anatolia.
Paul Salopek
“Фермеры подумают, что вы воры”, – говорит Серджан.
Серджан добровольно охраняет фисташковые сады. Он достает сотовый телефон. Кого-то предупреждает: Пропустите двух человек и грузового мула. Они не фисташковая мафия. (Я и мой турецкий спутник, Дениз Килидж, бредем на восток.) Он настойчиво предлагает нас проводить.
Фисташковые деревья очень красивы.
Их глянцевая листва темно-зеленого оттенка. Штамб круглый, как леденец. Кора гладкая на ощупь. В садах, простирающихся на сотни квадратных миль, ровными рядами стоят беленые стволы, сияющие на полуденном солнце. Красноватая анатолийская почва вокруг них аккуратно вспахана — Дзэн-сад. Так скромные фисташки превращают юго-восточную Турцию в бескрайний, ухоженный парк.
Emineh Karabacak, 13, gathers the green gold of her family’s pistachio orchard.
Paul Salopek
В Турции выращивают одни из лучших фисташек в мире. Это предмет национальной гордости. В конце концов, классический турецкий десерт, пахлава, просто ничто без тертых фисташек. Орехи добавляют в каждый слой этой хрустящей сладости, пропитанной медом и сиропом, которую больше ни с чем нельзя сравнить. Фисташковый порошок - настолько ярко-зеленого цвета, что он выглядит подкрашенным искусственными красителями (хотя это и не так) - является главным натуральным ингредиентом этого лакомства. Килидж и я проходим через самое сердце страны пахлавы. Для этого ливанского лакомства земли, простирающиеся к востоку от турецкого города Газиантеп, все равно, что французская Шампань для искрящегося вина. Здесь более ста компаний производят пахлаву, используя самые отборные фисташки.
The end product: a plate of baklava in Gaziantep, the world capital of the honeyed dessert.
Paul Salopek
«Она должна быть легкой и не очень сладкой», - Килидж прочитал мне целую лекцию в магазине пахлавы в Газиантепе. (Похоже, что согласно постановлению муниципалитета, магазин пахлавы должен быть в каждом городском квартале.) Он трогает вилкой десерт на своей тарелке, чтобы посчитать тончайшие слои теста, словно археолог, исследующий культурные слои какого-нибудь кургана в Месопотамии. Он насчитал 23.
Почему же эта сладость стоит того, чтобы за нее умереть?
В последние годы в Турции прибыль от фисташек была нестабильна. В 2010 году группа дельцов скупила и придержала огромные объемы орехов, взвинтив цены. Затем в результате гражданской войны в Сирии турецкий рынок наводнили низкокачественные дешевые орехи. Доходы фермеров резко сократились. Однако в этом сезоне всему виной были непостоянные дожди: изменения климата. Засухи погубили основную часть урожая. Небольшие орешки, бывшие когда-то любимой закуской вдоль Шелкового Пути, стали дефицитом, таким желанным для изготовителей качественной пахлавы. Таким образом, стоимость фунта сырых необработанных фисташек выросла больше, чем в два раза – примерно с $1.45 до $3.10.
Still green and slightly bitter, undried pistachios are a favorite late summer snack in Anatolia.
Paul Salopek
«Вот откуда взялись воры», - говорит Неджип Карабадж. Это фермер, выращивающий фисташки, который встретил нас по дороге. «Мафия».
Вся семья Карабаджа вышла на сбор урожая – братья, жены, племянники, малолетние внуки, все забираются на деревья, срывают орехи в розовой скорлупе, поднимают этот щедрый дар с брезента, расстеленного на земле. Каждый взрослый мужчина держит наготове помповое ружьё. Неделю назад ореховые мафиози убили одного из фермеров. Несчастливый молодой фермер, Осман Юлмаз, сторожил свой сад. Он поймал мафиози на месте. И погиб в перестрелке.
Преступники приходят ночью, объясняет Карабадж. Чтобы сбить желанные орехи они таранят деревья машинами. Каждое дерево может дать сотни фунтов фисташек, трофей весьма прибыльный — как минимум $300 с каждого дерева (больше, чем двухнедельный заработок работника на ферме). Краденые орехи продают оптовикам, которые не задают лишних вопросов: черный рынок фисташек.
«Каждый раз убивают именно нас», – говорит фермер Карабадж. «Мы боимся убивать воров, потому что наши законы защищают преступников. В конце концов, чтобы оплатить защиту в суде нам приходится продавать наши сады».
Патрулируя сад на своем красном скутере, Серджан свистит в полицейский свисток, чтобы оповестить фермеров о нашем присутствии. Он выводит нас из гущи деревьев. Мы выходим на равнину, залитую солнцем. Фисташковый фронтир.
«Мне очень жаль убитого парня», – говорит старый фермер, наполняя наши фляги водой из своего колодца с ручным насосом. «Погиб ни за что».
Серджан ворчит. Хватает ружье. Старый фермер качает головой. С бесконечной мудростью и печалью в глазах он говорит Серджану: «Не будь героем».
