Мурат Язар пасется в Анатолии.
Murat Yazar, Kirkatir the mule, and the fat, lush land of Kurdish Anatolia. Winter wheat field near Lake Van.
Paul Salopek
Он похож на бродягу из романов Стейнбека: изобретательный и сдержанный. Никогда не узнаешь, что появится из его рюкзака после длинного дневного пути. Небольшие огненные пузатенькие перчики, которые он стащил на чьем-то поле. Гроздья липкого зеленого винограда, бледного от росы, прихваченные на винограднике. Молодые свежие цуккини, с треском разламывающиеся в ладонях. Свежие помидоры. Инжир. Крайне редко я ловил своего долговязого друга, когда он угощался без спроса.
Kurdish harvesters tap the cornucopia of Anatolia—tomato fields outside Severek.
Paul Salopek
“И где же ты это добыл?” – спросил я, пораженный. (В конце концов, мы же весь день шли вместе.)
Мурат улыбнулся, как чеширский кот. «Наша культура», – сказал он, - «позволяет путешественникам, как мы, брать все, что им нужно». Земля богата. Хватит всем. С Муратом – Рождество каждый день.
Eat your heart out: Wild berries on the road to the Euphrates River. They tasted like apples.
Paul Salopek
Мурад - курд.
Мы выбрали трудные времена для путешествия по горам и долинам восточной Турции, его прекрасной израненной родине. Война в соседней Сирии, в которую втянуты этнические курды, сотрясает весь регион. Она разрушила хрупкую разрядку напряженности между турецким правительством и курдским меньшинством, более 40 лет ведущим партизанскую войну за автономию. (За это время было убито свыше 37 000 человек, в основном курдов.) О курдском гостеприимстве ходят легенды. Часто, когда мы останавливались на ночь в курдских домах, нам оказывали королевский прием. Фермеры и пастухи приглашали нас посидеть в тени шелковичных деревьев и дать отдых уставшим ногам. Угощали нас чаем. Приносили нам сыр. А мы – всего лишь немытые странники, бредущие с навьюченным мулом в стороне от главных дорог. Конечно, иногда была и подозрительность, и недоверие, даже неприятие. Нас прогоняли испуганные сельчане. (Вот один эпизод из комической оперы: мне пришлось отшвырнуть свой мобильный телефон, словно неразорвавшуюся бомбу, и замереть, вскинув руки вверх, чтобы показать, что я безоружен, когда на нас по ошибке напал из засады встревоженный отряд курдской милиции, поддерживающий правительственные силы).
Мы выбрали трудные времена для путешествия по горам и долинам восточной Турции, его прекрасной израненной родине. Война в соседней Сирии, в которую втянуты этнические курды, сотрясает весь регион. Она разрушила хрупкую разрядку напряженности между турецким правительством и курдским меньшинством, более 40 лет ведущим партизанскую войну за автономию. (За это время было убито свыше 37 000 человек, в основном курдов.) О курдском гостеприимстве ходят легенды. Часто, когда мы останавливались на ночь в курдских домах, нам оказывали королевский прием. Фермеры и пастухи приглашали нас посидеть в тени шелковичных деревьев и дать отдых уставшим ногам. Угощали нас чаем. Приносили нам сыр. А мы – всего лишь немытые странники, бредущие с навьюченным мулом в стороне от главных дорог. Конечно, иногда была и подозрительность, и недоверие, даже неприятие. Нас прогоняли испуганные сельчане. (Вот один эпизод из комической оперы: мне пришлось отшвырнуть свой мобильный телефон, словно неразорвавшуюся бомбу, и замереть, вскинув руки вверх, чтобы показать, что я безоружен, когда на нас по ошибке напал из засады встревоженный отряд курдской милиции, поддерживающий правительственные силы).
Наконец, мы разбиваем лагерь. И из перевернутого рюкзака Мурата начинают сыпаться сокровища богатой Анатолийской земли. Скоро он начинает шутить. Рассказывать истории. Перекатывать картофелины в горячей золе нашего костра. Он учился в турецкой школе-интернате, где курдских детей наказывали за то, что они разговаривали на родном языке. Он вспоминает еду: куски черствого хлеба, джем и чай, изо дня в день. Он говорит, чтобы добыть еду, приходилось хватать ее быстрее своих товарищей.
Я помню, что самую вкусную еду я ел два раза в жизни, это было в военных зонах. Это нормально. В минуты крайней опасности отчаянно цепляешься за жизнь, даже вкусовыми луковицами на языке.
Однажды, когда я прятался от бомбардировки в прифронтовой деревне на равнине Шомали недалеко от Кабула, бородатый боец из Северного Альянса протянул мне руку, сжимая что-то в ладони: оказалось, он хотел поделиться со мной своим полевым пайком. Он разомкнул пальцы, и в мои грязные ладони упало все прекрасное и драгоценное, что таит Афганистан: половинки грецкого ореха с сосновым привкусом, золотистый изюм, пронизанный светом альпийского солнца, пурпурный тутовник, отдающий талой водой. Я стал жевать все вместе, глазах защипало от вкуса этой смеси. Год спустя в Ираке, около горящего города Мозул, курдская женщина поделилась со мной изрядной порцией домашнего йогурта. Стоял апрель. Вкус йогурта напомнил о росе и весенних пастбищах. Изо рта он проникал прямо в кровь, как прохладное лекарство, как чистый белый свет.
Honey men outside Adiyaman. They transported their sweet hauls on motor scooters.
Paul Salopek
В сборнике рассказов 1930-х. годов, «Улица крокодилов», польский писатель Бруно Шульц писал:
В то время ясным утром Адела возвращалась с рынка, как Помона, возникающая из пламенеющего дня, расплескивая из корзины сияние солнца – блестящую розовую черешню, полную сока, с прозрачной кожицей, мистические абрикосы, чья золотистая мякоть делала такими длинными послеобеденные часы. А рядом с этой безупречной поэзией фруктов, она выкладывала грудинку с клавиатурой ребер, источающей энергию и силу, и овощи, напоминающие водоросли, мертвых осьминогов и кальмаров – сырье для блюд еще неопределенного вкуса, растительные земные ингредиенты будущего обеда, источающие дикий сельский аромат.
Еврей Шульц был застрелен в голодающем городе нацистским офицером. Он переходил улицу. Он умер, держа подмышкой буханку хлеба.
On those luminous mornings Adela returned from the market, like Pomona emerging from the flames of day, spilling from her basket the colorful beauty of the sun–the shiny pink cherries full of juice under their transparent skins, the mysterious apricots in whose golden pulp lay the core of long afternoons. And next to that pure poetry of fruit, she unloaded sides of meat with their keyboard of ribs swollen with energy and strength, and seaweeds of vegetables like dead octopuses and squids–the raw material of meals with a yet undefined taste, the vegetative and terrestrial ingredients of dinner, exuding a wild and rustic smell. Shulz, a Jew, was shot dead in his starving town by a Nazi officer. He was crossing a street. He died with a loaf of bread under his arm.
По вечерам я наблюдаю, как ест мой друг Мурат. Красные отблески костра падают на его лицо. Поедая трофеи, которые он так непринужденно и свободно собирал в дороге, он буквально интернационализирует Курдистан, свою любимую идею дома. Таким образом, и я начинаю понимать, что вся планета становится съедобной. И поход, как говорил другой писатель, это пир на ходу.
«Что ты делаешь?» – спросил я Мурата на следующее утро.
Мы идем. Мурат таскает из рюкзака дикие ягоды, которые курды называют «гювий». Это плоды боярышника. Он кидает в рот один желтый шарик. Затем роняет пару других на тропинку, бегущую вдоль длинного, холодного спуска с горы Караджадаг. Смеется. Говорит, что посеял за собой целый лес.
Острая редька
Пронзила лишь мой язык,
Осенний же ветер
Пронзил мое сердце.
Матцуо Башо
