«Это был — как это называется по-английски?—геноцид? Да? Это был геноцид», - говорит Мурат Язар. «Моя бабушка рассказывала об этом моей матери».
Мы с моим проводником бредем по Ани.
Что такое Ани? Это руины исчезнувшего мира, который находится в современной Турции: отдаленный прекрасный уголок забытой цивилизации — столица негда могущественной империи, возраст которой насчитывает 1.100 лет. Остатки этого города на Шелковом Пути разбросаны по опаленным солнцем плоскогорьям северо-восточной Анатолии. Разрушенные соборы. Развалившиеся крепостные валы, ничто ни от кого не защищающие. Опустевшие бульвары, не ведущие никуда. Мы бродим по этой колоссальной диораме неподвижности и жутковатой тишины, Мурат и я, мы как будто персонажи картины Дали «Пейзаж с девочкой со скакалкой» . Мы говорим об исчезновении армян из этого региона.
Broken arch: a relic of ancient Ani on the closed Turkey-Armenia border.
Paul Salopek
В 1914г. на территории современной Турции проживало примерно два миллиона армян. Это было христианское меньшинство, которым правили мусульмане. Их история насчитывает тысячи лет. К 1922 г. их осталось лишь 400,000.
Что же случилось с более чем полутора миллионами человек? По словам историков, большинство из них было убито. Они были обречены на уничтожение. Их загнали штыками в безводную пустыню. Это было массовое убийство.
«Моя бабушка говорила, что всех армян загнали в дома, расположенные около реки Евфрат», - рассказывает мне Мурат. «А ночью всех их выгнали и столкнули в реку. Утопили».
Шел восьмой месяц Первой Мировой Войны. Европа начинала пожирать сама себя. Мультикультурная Османская Империя умирала в мучительных спазмах. Большая часть населения – турки-османы — подхлестываемые националистическими лидерами, разъяренные массовыми депортациями и расправами, проводившимися бывшими христианскими подданными против братьев-мусульман на задворках государства — обрушила месть на своих старых соседей: греков и ассирийцев, но в основном на армян. Они обвиняли армян в безбожии. В предательстве. В сговоре с врагами, вторгающимися в империю (русскими и колониальной Европой). Где же рука убийцы в этом чудовищном злодеянии? Местные курды. Курды проводили массовые расстрелы и резню среди армян. Курдские банды врезались в колонны беженцев – умирающих от голода армянских женщин и детей. Курдские поселенцы захватывали собственность армян—брошенные фермы, стада и дома.
Мурат и я, повсюду в Анатолии мы сталкивались с притупленными отголосками этого этой трагедии. Мы укрывались в тени покинутых армянских домов — домов, поросших деревьями и сорной травой. Мы проходили мимо добротно построенных церквей, превращенных в мечети. Мы шли по краю садов, посаженных когда-то жертвами этого несчастья. Мурат погружен в грустные размышления. Он курд. Я вижу, как он пытается разобраться в истории, в прошлом, которое он не в силах представить, которое его преследует.
«Однажды в Стамбуле я извинился перед одним армянином», - говорит он мне. «Я сказал, что сожалею о том, что сделали мои предки».
И как же он отреагировал?
«А что он мог сказать?” - говорит Мурат, пожимая плечами. «Он сказал спасибо».
Мы стояли на холодном ветру. У входа на место археологических раскопок руин Ани стояла большая вывеска, где была описана долгая история города. Там говорилось, что при династии Багратионов древняя обширная метрополия процветала. Багратионы были армянами. Слово «армяне” не упоминалось нигде.
*
Многие годы в Турции описывать события 1915 года как геноцид было опасно.
Многие годы в Турции описывать события 1915 года как геноцид было опасно. Турецкие судьи расценивали этот термин как провокационный, подстрекательский, оскорбительный - табу. Турецкие писатели и журналисты, которые использовали эти три слога, могли столкнуться с обвинением в оскорблении турецкого государства. Один из них был убит
ультра-националистами.
Существует официальная версия событий: да, армяне пострадали, это нельзя отрицать. И все же они были одними из множества этнических групп, почувствовавших тяжелые удары краха Османской Империи. Их уничтожение не было ни экстремальным, ни систематическим. Была война. И насилие было с обеих сторон: армяне погибали точно так же, как погибали турки от рук армянских бандитов. И все же это узкое толкование исторических событий начало давать трещины. В апреле Реджеп Тайип Эрдоган, в то время Премьер Министр Турции, стал первым государственнымим лидером, выразившим официальные соболезнования потомкам турецких армян, которые сегодня разбросаны по всему миру. Он говорил, тщательно подбирая слова, об «общей боли» двух народов.
Когда идешь по курдской глубинке в Анатолии, чувствуешь, что простые жители далеко впереди.
«Мы воевали с армянами, многие погибли», - говорит Салех Эмре, седовласый мэр поселка Кас Кале. «Я думаю, что все это было неправильно. Это был их дом». Эмре замолкает. Скрюченной рукой он указывает на дома своего крошечного сообщества. «Эта земля принадлежала армянскому торговцу. Дяди моего отца купили ее очень дешево». Подробности он опускает. Затем он начинает перечислять имена близлежащих турецких городов, в которых когда-то преобладали армяне: Ван, Патнос, Агри. Армяне здесь больше не живут. До слова «геноцид» он не доходит.
Старик пристально смотрит на восток, его взгляд простирается через долины, залитые солнцем, через пастбища цвета желтой меди, через поросший травой и поблекший в памяти рай. Там лежит страна, куда бежали немногие выжившие. «Мне бы хотелось побывать в Армении», - говорит Эмре. «Армяне были нашими соседями».
*
Сцена: церковный двор в Диярбакире, культурной столице турецких курдов.
Сурп Джирагос – самая большая армянская церковь на Ближнем Востоке. Она была восстановлена в основном на пожертвования оставшегося армянского сообщества Стамбула. Это памятник надежде, примирению, один из немногих подобных жестов, укоренившихся в курдских районах Анатолии за сотню лет. (В отдаленном городке под названием Битлис курдский мэр назвал улицу в честь Вильяма Сарояна, армяно-американского писателя.) Под массивной колокольней люди спешат по своим делам. Они подметают опавшие листья. Подают кофе на столики во дворе. Судачат. Некоторые зажигают свечи. Некоторые из них мусульмане. Большинство – армяне, православные христиане. Арам Хачикян, смотритель, принадлежит и к тем, и к другим.
Custodian of memory: Aram Khatchigian in the rebuilt Sourp Giragos Armenian church in Diyarbakir, the Kurdish cultural capital in Turkey.
Murat Yazar
«До 15 лет я считал, что я мусульманин, курд», - говорит Хачикян. «А потом, я почувствовал, что в моей душе что-то меняется».
Он объясняет, как он докопался до скрытой правды. Как он узнал, что его дед, в то время 12-летний мальчик, и младшая 9-летняя сестра его деда, в действительности были армянами — единственными членами большой семьи, выжившими в «полях смерти» вокруг Диярбакира, где в воздухе стоял «отвратительный запах разлагающихся трупов». Эти дети прятались в кустах до тех пор, пока какой-то фермер, мусульманин-курд, не приютил их, тем самым спасая им жизнь. Он заботился о них, как о собственных детях, дал им свою фамилию. Они приняли ислам. «Все армяне, которые живы до сих пор, сделали это», - говорит Хачикян. «Иначе их бы убили». Тут к нашему столу осторожно подходит мужчина. Оказывается, он нас слушал.
«А вы признаете геноцид?” Он требует ответа. Смотрит мне в глаза.
Я отвечаю, что я просто провожу интервью.
«Мне все равно», - говорит он. «Но вы признаете геноцид, или нет?»
Для некоторых армян этот всепоглощающий вопрос стал всем — центром национальной борьбы, современным самосознанием: Турция и весь мир должны, наконец, признать, что в Анатолии был развернут истинный геноцид, получивший юридическое определение. Огромное количество энергии и денег вливается в эту лоббистскую кампанию миллионами людей из армянской диаспоры. (По крайней мере 21 страна официально признает факт геноцида армян. Соединенные Штаты и Израиль, ценя дипломатические связи с Турцией, в их число не входят.)
Армянско-американский автор, Мелин Тумани, так описывает угнетающее влияние этих горьких политических дебатов на ее жизнь:
«Для некоторых армян признание геноцида означает получение репараций от Турции: истинным приверженцам – землю, более прагматичным - деньги. Для большинства это просто означает официальное использование слова «геноцид». Для меня же это означало то, что я больше не смогла посещать какие-либо встречи армян, были ли это поэтические вечера, концерты или даже спортивные матчи, в конечном итоге все всегда сводилось к геноциду».
В церкви в Диярбакире к нашему столу подсел незнакомец.
Он еще раз повторяет свой вопрос. И еще раз. Хачикян в смущении начинает разглядывать свою обувь. Я откладываю ручку. Мы ждем.
“I don’t care. Tell the world I’m Armenian.” But she changed her mind, and here in Dyarbakir she did not want her face to be photographed.
Murat Yazar
Огромный красный турецкий флаг развевается над участком археологических раскопок в Ани.
Огромный красный турецкий флаг развевается над участком археологических раскопок в Ани.
Руины древнего города лежат у кромки каньона. На другой его стороне, куда можно с легкостью дойти пешком, лежит маленькая Республика Армения. Но каньон никогда никто не пересекает. Граница между двумя нациями закрыта вот уже многие годы из-за взаимной насторожённости и враждебности. Ани – это тупик.
Мы с Муратом поспешно шагаем на север.
Мы тащим своего отважного вьючного мула через сырые зимние поля, раскинувшиеся вокруг Карса, турецкого города, который в 1890х годах был на 85 процентов армянским. Когда Мурат спрашивает его жителей, остались ли здесь какие-нибудь армяне, они приходят в недоумение. Гражданин Турции, принадлежащий к курдскому меньшинству, бьющийся над собственными вопросами о культурной стойкости, Мурат спрашивает всегда. Я наблюдаю за тем, как он упорно ищет ответы в прошлом. Долговязый мужчина, задумчивый, постоянно ищущий ответы. С камерой на груди. Черная грязь Анатолии присохла к его ботинкам. Я могу лишь в удивлении покачать головой.
Убийцы или жертвы, конкретных людей нет. Это просто люди. И мертвые. То, что вы делаете со своей болью, говорит о том, кто вы есть.
